Александр Васильевич Привалов родился 6 августа 1933 года, ровно 91 год назад. Легендарного человека уже нет с нами, но память о нем живет! Материалом «Советского спорта» из 1972 года вспоминаем, как большой спортсмен (двукратный призер Олимпийских игр) стал великим тренером.

Есть такое чисто русское определение характера «душевность». Оно, мне кажется, неразложимо, необъяснимо другими словами и понятиями: «доброта», например, «отзывчивость», «искренность», которые здесь все сливаются вместе, и нечто иное, стоящее над ними, их соединяющее и окрашивающее, присутствует в определении «душевный человек».

Александр Васильевич Привалов, заслуженный мастер спорта, заслуженный тренер, старший тренер сборной страны по биатлону, в свое время казался не самым подходящим кандидатом на этот пост. Длинный и сутулый, несколько рассеянный и несобранный, с отрешенной, меланхолической дымкой серых глаз, с тонким голосом, в котором и у сегодняшнего Привалова сквозят порой интонации ребячески застенчивые, усугубленные легким заиканием, он и крупным спортсменом не выглядел, хотя был им – многократным чемпионом страны, мировым и олимпийским призером.

Но каким бы он ни казался, нельзя забывать, что его, члена сборной, выдвинула сама сборная, когда прежний тренер ушел. По просьбе товарищей покинул Александр Васильевич лыжню раньше, чем почувствовал свой срок, и все наши успехи в биатлоне за пять последних лет связаны именно с ним, и другие уже спортсмены, поколением моложе, когда стояли в Саппоро на пьедестале всей своей победной эстафетной четверкой, втащили туда и его, пятым: «Васильич, как же мы без вас?».

С чего же начать рассказ о Привалове? Не с того ль, как крепки и широкогруды синие зимние леса, и голубино-сиз нетоптанный снег под ветвями, и нежданна, точно подарок, строчка быстрых заячьих следов, а рядом – стежка охотничьей лыжни, и дальний выстрел внезапно вздымает небольшую тихую метель? Биатлон с его иноземным именем так быстро прижился у нас, поскольку лыжник с ружьем за плечами это исконный житель северных наших краев, и не случайно, что Бутаков, первый, добившийся международного успеха, – уралец, прославленный Мeланин – кировчанин, вятич, Маматов и Тихонов – сибиряки, Пшеницын и Привалов родом из лесных мест Подмосковья.

Деревню по имени Пятница фашисты в сорок первом, убегая, подожгли. Приваловская бабка кричала и гнала от избы солдат с канистрами, они ее отшвырнули, вокруг занялось, и мать с восьмилетним Санькой и шестилетним Валькой убежала в поле, откуда было видно, как полыхало по всему горизонту. Вернувшись, они грелись на пепелище, а мимо уже рокотали танки со звездами на башнях…

Военный летчик Валентин Васильевич Привалов – любимый брат Александра Васильевича (он им гордится больше, чем всеми своими спортивными регалиями). Может быть, старший любит в младшем то, что ему самому не слишком щедро отпустила природа, лихость, отчаянность, огневое честолюбие. Недаром он любит и Тихонова, главного сорвиголову нашего и, в общем, мирового биатлониста, любит, хотя и строг к нему, но оговорился однажды так: «Я перед ним преклоняюсь».

Сам же в спортивные годы всегда настраивал себя на меньшее: «Войду в пятерочку, и ладно, главное дело – накануне чтоб ночь поспать спокойно». Считал, что надо идти и думать о том, что идешь, стрелять и думать о стрельбе, а о победе совсем не гадать, она во всем разберется сама. По ходу гонки не интересовался результатами соперников, и если чувствовал, что у него дела более или менее ладно, то даже пошучивал со зрителями непритязательно: «Берегись, разойдись, а то наеду».

Лыжник с детства – на бочечных клепках в деревне учился бегать – он при своем слегка астеническом телосложении не мог все же равняться с могучими лыжебежцами, у которых легкие что кузнечные меха («Эх, если бы мне бежать, как Меланин!»), но брал свое на бруствере, И теперь, по прошествии стольких лет, понимаешь, что рассеянность его была оборотной стороной великой сосредоточенности снайпера. Был пытлив к вещам, к их внутренней сути, все смотрел, экспериментатор, что где можно улучшить. «Привалов, оставь в покое мушку (или, там, затвор), тебе налажено». Соглашался, извинялся, отходил в сторону и снова принимался мудрить. Зато никто не знает, как он, биатлонного оружия.

Был пытлив и к людям, умел в них всматриваться серым своим, кажется, наивным – от искренности и непредвзятости открытым взглядом. Редко говорит о людях плохо, но всегда – точно: «Этот, когда ему хорошо, он как котенок, ко всем ластится. Худо ему, он тигр. Тот всегда идет прямо, если перед ним стена, проломит».

В его времена не было еще в программе эстафетной гонки, а жаль, потому что - убежден был бы он большим мастером эстафеты, в высшей степени компанейский, командный, я бы даже так сказал – дружеский человек. В Скво Вэлли, на Олимпиаде, три стрельбища прошел без промаха. Mor стать чемпионом. Но тут выскочил на обочину один наш тренер (не будем его называть) и закричал сквозь паническую одышку: «Все наши завалились, на тебя надежда, выручай!». Привалов встал на рубеж, а мушка пляшет. Он трижды промазал, и до золотой медали ему не хватило двух минут, одной пули, маленького кусочка свинца.

Как в Саппоро Тихонову – на долю миллиметра. На волосок ему надо было оказаться точнее, и не четвертое, а первое было бы место. Чернее тучи ходил тогда Привалов, сам испытавший когда-то такое на себе.


Один раз в жизни похвастался, единственный, там же, в Саппоро: «Это я, первый, меня качайте!». A все почему: во время лыжной эстафеты, на последнем этапе, когда казалось, что все потеряно, что наши уже проиграли, и тренеры свернули рации, за километр до финиша остался стоять один он – Привалов. И на его глазах свершилось чудо: Веденин достал и обошел Харвикена. И первым об этом он сообщил. Веденин мчал к финишу, а наш Александр Васильевич, совсем потерявший голову от счастья, скользил вслед по обочине, самозабвенно размахивал палками и тоненько кричал: «Я увидел, я, меня качайте!».

При мне во время одного из чемпионатов страны был такой случай. К старту допустили по две команды от нескольких обществ. И вот вторая динамовская в эстафете вслед за своей первой заняла второе место - заслужила серебряные медали. Представители собрались на совещание, и что тут только поднялось, такая казуистика пошла в ход, такие рассуждения относительно различия между юридическими формулами «вне конкурса» и «вне зачета» – только лишь для защиты ведомственных интересов. Один Привалов держал против всех долгую речь, защищая интересы спорта – ребята же трудились, честно заработали медали, как можно лишать их награды, отдавать ее тем, кто фактически был третьим? Не имеем мы права обидеть их, обмануть! Привалов не Цицерон. Говорил он сбивчиво, волновался, перекрикивал шум, доводы его были бесхитростны и прямые. Как он сам. При голосовании он остался со своим мнением в единственном числе.

И вот едем мы в поезде, в одном с ним купе, и время от времени он быстро выходит в коридор, прислоняется лбом к стеклу, и по коротким судорожным движениям шеи и плеч видео, с каким трудом подавляет он слезы.

Подвел, не доказал, ему верили, а он подвел… Никогда ни на кого не перекладывал вину. Раз на чемпионате мира юниор Чаурс забыл маркировать винтовку перед стартом эстафеты, и команду грозились снять. Начальство напустилось на Чаурса, но Привалов сказал, что это он, как старший тренер, во всем виноват…

А теперь, описав, как мог, Александра Васильевича, я перехожу к самому трудному в его жизни, к драме. Представьте, старые боевые друзья выдвинули его на тренерский пост, а назначение совпало по времени с моментом, когда все их поколение, первое поколение сборной, должно было, подчиняясь логике жизни, уйти, уступить дорогу молодым Меланин, Пшеницын, Мещеряков и другие.

И если исходить из интересов дела, именно он, Привалов, должен был жестоко и бестрепетно подписать им отставку.

Не по морщинам у глаз, не по нитям седины, спортивную старость Меланина Привалов увидел по его мишеням. В расположении пробоин есть, оказывается, заметное лишь большому мастеру стрельбы, именно такому, как Привалов, отличие промаха, вызванного некачественной обработкой спуска, от так называемого дерганого выстрела, когда не выдержали нервы и дернулся, торопя мгновение, указательный палец на спусковом крючке. И вот все больше становилось у Меланина таких выстрелов, все больше сдавали его измотанные многолетним напряжением нервы.

В 1967 году рослый, курносый и тихий Маматов, введенный Приваловым в сборную на место Меланина, стал чемпионом мира. Это была победа Привалова, но ему от нее было и горько. У Меланина оставался шанс попытаться попасть в команду в следующем, олимпийском, году, он носил звание чемпиона Олимпиады. Были отборочные. Меланин проиграл. Соревнования кончились, в гостинице было шумно, по коридорам носился Тихонов в новом костюме и ярком галстуке. Меланин и Привалов сидели в номере, запершись, никто больше не был при том разговоре, но я представляю, как невыразимо тяжело было Васильичу смотреть в изжелта-карие, налитые бессильной, невыплеснутой печалью глаза Меланина и говорить – что говорить, я не знаю, этого не знает никто.

Один поэт сказал: «Ни перед кем не виновато время». В чем нам винить стрелки часов и листки календаря? Только в том, что они бесстрастно-объективны?! Наверное, душой Привалов желал Меланину этой последней победы, которая была бы общей победой их поколиния первооткрывателей.

Когда Александр Васильевич пытливым своим взглядом рассмотрел в молоденьком гонщике Тихонове будущего классного биатлониста и под собственную ответственность взял его на сбор, случился характерный эпизод. Играли в футбол. Тихонов столкнулся c Меланиным, вышла перепалка, и трудно было выяснить: виноват больше старший или младший? Но на собрании сурово досталось от Привалова все-таки младшему – потому хотя бы, что «какой он тебе, мальчишке, Володя – он Владимир Михайлович, запомни это, тебе до него пока далеко!».

Однако спортивная честность превыше дружеских чувств, и с ее позиций теперь на лыжне и стрельбище был силен и прав в своей силе тот самый мальчишка, что скакал по коридору в пестром галстуке, не ведая чужих бед.

Привалов прикрыл за собой дверь комнаты Меланина. Молодость кончилась.

Они уходили и приходили. Ушел могучий несгибаемый Пузанов. Пришел Сафин, замкнутый, . сдержанно-горячий, словно тлеющий изнутри. Тот самый, кто спас этафету в Саппоро. Ушел Гундарцев, пришли Ушаков, Бяков…

…Тренеры бывают теоретики, бывют практики, тонки хитрецы, политики, психологи, стратеги, бывают слитки энергии и воли, деспоты, бывают утонченные интеллектуалы. Он – не то, не другое, не третье, может быть, в нем всего понемножку, но главное в другом.

Когда он подбирает команду и определяет ей задачу, для него не менее, чем результаты, чем физиологические показатели, выражаемые в цифрах и научных терминах – не менее, а более! – важно простое: хороший перед ним человек или не очень? Совсем плохих не знает, не встречал.

Я бы назвал коммуниста Привалова совестью команды, и команда в любом своем составе сплочена вокруг него потому, что он – совесть.

Ему скоро сорок, он научился тому, чего не умел прежде: писать планы, чертить графики…

Солидности, правда, не научился, умению кратко, но веско и безапелляционно выражать свои мысли, властной и снисходительной манере держаться…

Это у него, наверное, и не получится. Хотя виски заиндевели, что на его черной шевелюре очень заметно.

– Ну, ураганы (это у него любимое словцо «ураганы»). Пошли, что ли, на старт.

И вновь неповторимый шелест лыж и эхо дальних выстрелов.

Автор: Станислав Токарев, «Советский спорт»